Комедия по завещанию — карнавал детства

№ 07(1041), 22.02.2017 г.
В свое время  интеллигенция не приняла ситуацию с вымирающим дворянством из «Вишневого сада» А. П. Чехова  как комедию. Революционная трактовка пьесы тоже не слишком убедительна, ведь будущий «революционер» Петя Трофимов выглядит явно нелепым неумехой. Неужели драматург смеется надо всеми? И «Вишневый сад» — в самом деле чистой воды комедия? Очередную интерпретацию знаменитой пьесы классика с мировым именем предложил питерский режиссер Андрей Прикотенко, который поставил довольно необычную версию «Вишневого сада» на сцене новосибирского театра «Старый дом»
«Старый дом» уже прочно зарекомендовал себя как площадка для разного рода экспериментов, которые кто-то воспринимает на «ура», а кто-то и вовсе покидает зал во время антракта. 
Сегодня было бы странно видеть «Вишневый сад» в его классической версии, такой, в какой спектакль шел у Станиславского — когда раздавался звук топора, в окно ниспадала ветка вишни, а все зрители рыдали  от жалости к Раневской и Гаеву. Сегодня другое время, господа, и нужно искать новые языки в интерпретации классики. Но делать это так, чтобы ощущался Чехов. 
Гениальное, на мой взгляд, решение предложил Андрей Прикотенко — режиссер трактовал бессмертное произведение Антона Павловича как трагедию потерянного детства. При этом на сцене новосибирского театра «Старый дом» спектакль выглядит так, как и задумывал Чехов — комедией. И только в конце становится ясно, что это все-таки ТРАГИкомедия. 
Герои стародомовского «сада» в самом деле — как дети: Аня все время ходит в ночном колпаке (ее жизнь — как сон) и не возвышенна, как в пьесе, а груба, словно обиженный ребенок. Недотепа  Петя Трофимов  при падении с лестницы мыслит себя тоже как ребенок, сам (в пьесе эту реплику произносит другой персонаж) инфантильно произнося: «Петя с лестницы упал». Гаев носит короткие штанишки. Шарлотта Ивановна читает всем «Алису в Стране чудес» (чеховский текст здесь претерпевает некоторые изменения). И, наконец, персонажи играют в мячик — в то время как их имение продают на глазах. 
В финале и вовсе герои появляются в розовых одеяниях — жизнь в розовом цвете, потерянное детство — это потерянный рай.  И конфетти обсыпает их дождем — эдакий элемент праздника, клоунады. Ощущается даже некая феллиниевская эстетика спектакля. Здесь есть клоуны (Шарлотта Ивановна) с клоунскими выходками, есть эстетика картин Пикассо с бродячими артистами, которые страшно интересовали Феллини. В конце концов, троица: Дуняша — Епиходов — Яша — это персонажи комедии дель-арте: Коломбина, Пьеро и Арлекин, что, собственно, и подчеркивается их нарядами. Причем их водевильная история проскальзывает уже у самого Чехова. А уж что говорить о подтексте, который способен рассмотреть далеко не каждый режиссер! Взять хотя бы нежелание Лопахина жениться на Варе. Ведь Лопахин влюблен в Раневскую! (У Прикотенко влюблен даже страстно.) Ведь именно от Раневской Лопахин испытал первую женскую ласку (она его умыла в отроческом возрасте), и он, конечно, ее ждет.
И почему бы ее не любить? Стереотип, когда героиню, исполняющую роль Раневской, выводят на сцену под локотки. Ведь ей не больше сорока. Подсчитайте сами: Ане 17 лет (Варя — приемная, она не в счет), погибшему шесть лет назад сыну Грише было шесть (а в каком возрасте женщина еще в состоянии вновь стать матерью?). Так сколько может быть самой Раневской? Так что нечему удивляться, видя на сцене стройную, эффектную Ларису Чернобаеву.
Если же говорить об идеологической составляющей спектакля, то режиссер ставит на Лопахина. Его нельзя назвать идеальным героем, однако он единственный, кто осмысливает ситуацию с имением адекватно, кто с ужасом смотрит на тот детский сад, который творится в доме Раневских — Гаевых. Недаром спектакль начинается именно с его монолога. Лопахин актуален сегодня, ибо это фигура, в которую можно вписать стратегию современного мира.
Казалось бы, совсем просто, классически выведен Фирс. Но, думаю, это вовсе не из желания артиста выглядеть смешно (как, скажем, Яша, одетый, как транссексуал): ведь Фирс — это последний слуга в русской литературе. И на нем, можно сказать, костюм ветхой классики.
Чехов в свое время недоумевал, когда Станиславский писал на афишах к «Вишневому саду»: «драма». Сложно понять, почему трагедию интеллигенции великий классик именовал и комедией. Вариант трагикомедии Андрея Прикотенко, пожалуй, не просто актуален, а идеален для трактовки ситуации с продажей имения и сада: да, эти господа теряют все (то есть вроде бы это трагедия), но виноваты они сами — в силу своей слабости, инфантильности и лени. Недаром из декораций на сцене лишь один диван, а знаменитый жизнеутверждающий монолог Ани, обращенный к Раневской, — что, мол, мама, мы посадим новый сад, в спектакле совершенно размыт и практически незаметен.
 
Яна ДОЛЯ, «ЧЕСТНОЕ СЛОВО»

Другие материалы рубрики:

  • Творить в Китае, глядя на березку

    У сибирских художников появилась реальная возможность творить в Китае. 20 художников с Урала, Сибири и Дальнего Востока стали академиками недавно открытой Китайско-российской академии изобразительных искусств. Среди почетных представителей от нашей стороны оказались и такие известные новосибирцы, как председатель правления новосибирского регионального отделения Союза художников России Вадим Иванкин и народный художник России Михаил Омбыш-Кузнецов