Потерянный Рай?

№ 08(1042), 01.03.2017 г.
В минувшее воскресенье Православная Церковь, помимо празднования Прощеного воскресенья, вспоминала еще и самое трагическое событие в истории человечества — изгнание первых людей из рая — Эдемского сада. В прошлом номере мы попытались дать толкование библейскому тексту, повествующему об этом событии. В этом же номере нам придется «подсматривать через замочную скважину» на те далекие события и поразмышлять: так в чем же грех Адама? И кто такой Второй Адам?

Образ и подобие Бога

Сначала надо внимательно посмотреть на библейский текст и попробовать понять, какие заповеди получил Адам, каким видел его Господь, к чему предназначал.
Следует заметить, что Адам создан вне Эдемского сада и вводится туда потом. Это важное замечание, потому что святые отцы Церкви, описывая жизнь человека в Эдемском саду, в райском саду, говорят, что там не было боли, не было скорби и так далее. Но, однако же, не надо эти описания механически переносить на обстоятельства антропогенеза, в тот мир, в котором человек возник. То есть изначально человек был изолирован от мира своего происхождения и помещен в некое ограниченное пространство. Этот Эдемский сад, он имел свои границы, он не заполнял собою всю землю. Обратимся к лекции диакона Андрея Кураева на эту тему.
Итак, заповедь труда дается человеку. В этом труде человек должен пройти большой путь. В начале библейского рассказа о сотворении человека есть такая подробность: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему». Однако в следующей фразе Библии слово «подобие» отсутствует: «И создал Бог человека по образу Своему». Вот, начиная, по меньшей мере, со святого Иринея Лионского, со второго столетия, христианская мысль различает эти два понятия: образ Бога и подобие Бога. Образ Бога — это те таланты, которые Господь дал человеку. То, что отличает нас и от животных, и от ангелов. Способность к творчеству, прежде всего. Личностный характер нашего бытия, свобода, способность к речи, к разумной мысли, к любви. Вот это богообразные черты человека. Но, к сожалению, все эти черты человек может использовать во зло. Мы можем творить беззаконие, продумывать преступления, свою сферу мы можем не созидать, а убивать. И вот если человек подобно Богу все свои таланты направляет только к добру, тогда он достигает подобия Божия, становится преподобным.
Итак, то, что мы — образ Божий, это дано нам, а мы должны стать подобием Бога в ходе нашей жизни. Вот поэтому и дается заповедь труда. Есть нечто, что человеку нельзя подарить — самого себя. Человек должен уметь произрасти себя, понудить к труду свою душу, чтобы себя изменить в этом подвиге. Потому что, ну и мы сами по своей жизни это знаем, когда все дарится и ничего не достигается трудом, то эти дары оказываются зачастую разрушительными и смертельными и отнюдь не радостными.
Итак, заповедь труда — вторая из заповедей (первая заповедь была плодиться и размножаться), которую получает Адам. И опять же замечу, в советской пропаганде антицерковной утверждалось, что якобы, согласно христианству, труд — это проклятие. Вот мы-то строим общество труда, а вот церковь — антисоветский институт, потому что, дескать, труд считает проклятием и наказанием за грехопадение. Это неправда. Церковь считает труд призванием человека. А вот тяжкий труд церковь действительно считает уже наказанием, такой труд, который способен расчеловечить человека. Труд, который растирает человека своими жерновами и не позволяет ему вздохнуть. В свое время, в четвертом веке, святой Кирилл Иерусалимский так пояснял, зачем Господь дал людям субботу. Говорит, суббота дана людям для того, чтобы хотя бы в этот день рабы могли бы отдыхать от произвола своих господ. Значит, поэтому заповедь труда дается до грехопадения, а после грехопадения она будет уже усложнена потом и скорбью.
Третья заповедь, которая дается человеку, это заповедь познания: нареки имена животным. Дело в том, что для архаичного сознания имя и сущность — это одно и то же. Даже в латинском языке была поговорка mimina est mimina: имена — это знамения, знаки, предзнаменования. Для древнешумерской цивилизации, для египетской знание имени означает знание вещи, власть над этой вещью.
Так вот в Библии, скажем, тема: имя равняется сущность, а знание имени равняется власть, — в Библии эта тема звучит разнообразно. Например, когда Моисей встречается с Купиной Неопалимой — куст, объятый огнем, горит, но не сгорает. Так же поясняют — Божия Матерь: в Нее Огонь Божий вошел, Слово Божие в Нее вместилось, но Она не сгорела, не исчезла и так далее.
Ну и после этого отступления будет понятно, что происходит на первых страницах Библии. Господь дает повеление Адаму назвать имена животных. Дело в том, спрашивает Ефрем Сирин в четвертом веке: кто в семье дает всем имена? Старшие члены семьи дают имена младшим членам семьи или, наоборот, младшие — старшим? Конечно, старшие нарекают имена младшим. Но тут вопрос: кто старше на нашей планете, жираф или Адам? Несомненно, жираф. И это даже не то, что из дарвинизма, а даже по библейскому рассказу. Так вот то, что Адам, человек, нарекает имена животным, это означает утверждение первенства Адама.
Тут начинается чрезвычайно важная тема для всего библейского повествования — тема переходящего первенства: «И последние станут первыми, и первые станут последними» — евангельские слова. Адам — последыш божественного творения, он последним появляется в бриллиантовой цепи божественных созданий. И, тем не менее, он — первенец Божией любви. И поэтому право первородства должно быть у него, к нему переходит. Эта тема потом будет звучать неоднократно. Скажем, Каин — первенец, Авель — последний сын. Тем не менее Авель благословлен и Сиф, а не Каин. Давид — последний, младший из сыновей, Иосиф Прекрасный опять же младший из сыновей, но благословлены именно они. Да и о христианах апостол Петр говорит: вы, некогда не народ, а теперь народ, — последние стали первыми. Итак, Адам — последний, и он должен наречь имена животным для того, чтобы утвердить свое особое место в этом мире.
Слишком часто мы говорим о том, что, согласно христианству, история человечества началась с неудачи: первородный грех. Однако это не так. История человечества началась с удачи. Адаму удалось назвать имена животных. Это не разгадка кроссворда. Это очень серьезная вещь. Видите ли, пусть мы не знаем, как Адам назвал этих животных — на еврейском языке или нет. Дело не в этом. Дело не в том, что он жирафа назвал жирафом, а бегемота бегемотом. А дело в том, что ни в ком из животных Адам не узнал себя. Ни о ком из животных он не сказал: это я.
Вот в становлении человека, человеческой личности очень важен этот этап самопознания через противопоставление. «Нет, я не Байрон, я другой». Это очень важно в становлении подростка, в становлении народа, нации, культуры и так далее — заметить и осознать свое отличие, свою уникальность. И вот Адаму именно это удалось. Он смог понять свое отличие от всех животных.
А мы сегодня можем? Как часто мы слышим подобные разговоры:  «Ты кто по гороскопу?» — «Скорпион! А ты?» — «А я Козерог. А еще по китайскому календарю я Обезьяна». — «А я Красный Петух!»
Вот Адам этого астрологического дарвинизма избежал. Он себя не узнал в животных и животных не узнал в себе. И вот тут-то мы и понимаем необычную деталь в структурах библейского повествования. Именно здесь и возникает тема женщины, жены. Казалось бы, так логично сказать: сначала создан Адам, тут же про Еву, а потом с животными. Нет. Похоже, что, когда Адам нарекал имена животным, он понял эзотерический смысл известной песенки: все девчонки парами, только я одна. То есть он ощутил свое онтологическое одиночество в этом мире. И вот он почувствовал потребность в помощнике и спутнике.
Диакон А. Кураев обращает наше внимание на то, что дальше следует фраза, не менее интересная: «И отныне оставит человек отца и матерь свою и прилепится к жене». Попробуйте на эту фразу посмотреть глазами социолога, антрополога, этнографа. Перед нами типичная формула матриархата. То есть муж оставляет свой дом, отца и мать и прилепляется к жене. Если говорить языком недоросля, то получается, что жена — имя существительное, а муж — имя прилагательное, поскольку прилагается к жене. То есть это, несомненно, формула матриархата. И именно матриархальной, согласно Библии, представляется первая модель человеческого общежития. Итак, появляется жена... 

Древо познания 

И после этого время вспомнить о четвертой заповеди, хотя она звучит раньше. Когда Бог вводит Адама в Эдемский сад, Он говорит: от всякого древа, которое в раю, вкушай, но только от плодов древа познания добра и зла вкушать запрещено. Вот теперь стоит подумать над тем, в чем смысл этой самой главной из заповедей, полученных Адамом.
Первый вопрос. Было ли в древе познания добра и зла зло? Ответ отрицательный. Не могло быть. Бог смерти не сотворил, Бог зла не творит, и в Эдемском саду никакого зла быть не могло. Оно так называется в позднейшей памяти людей по тому событию, которое там произошло. В Библии это неоднократно бывает. И пришел Иаков к колодцу Иаковлю, к камню Иаковлю. Так этот камень будет назван потом, потому что там с Иаковом нечто произошло. А для рассказчика уже и так все понятно. Так же и с названием древа познания (добра и зла).
Второй вопрос. Заповедь не вкушать с древа, она была дана навсегда или на время? Тут Григорий Богослов в IV веке однозначно своим авторитетом утверждает: заповедь дана на время. Что это за заповедь? Это заповедь поста.
Понимаете, это не запрет, это именно заповедь поста. Пост — это временное воздержание от чего-то доброго. Мы не можем поститься от убийства, а можем поститься от молока. То есть то, что само по себе хорошо, но считается неуместным в определенной ситуации, в такое-то время, а само по себе замечательно. Вот так же этот пост и древо познания добра и зла. Человек должен был вкусить этот плод, но для этого он сначала должен был нечто сделать. 
Третий вопрос. Было ли у человека знание о добре и зле до греха? Тут опять же сошлемся на авторитет Иоанна Златоуста, который справедливо сказал: если Адам до грехопадения не знал, что такое добро и зло, значит, тогда грех стал для нас учителем мудрости. Да не будет этого!
У человека были знания о добре и зле. Просто в библейском языке слово «знание» многозначно. Есть знание как информированность и есть знание как соучастие. Вот когда мы читаем: Адам познал жену свою Еву, мы же не предполагаем, что он прочитал книжку по гинекологии. Это именно реальное соединение. Так вот, у первого человека было теоретическое знание о добре и зле.
О добре. Откуда мы это видим? Дело в том, что когда Господь создал весь мир, Он сказал: вот, все, что Я создал, хорошо весьма. Добротность — это не категория из учебника этики. Добротность — это свойство бытия. Бог благ, мир добр, человек добротен, и особенно когда в нем нет греха, человек ощущает эту свою радостную добротность. Так что у человека было это ощущение, было знание, что есть добро.
И было знание, что такое зло. Если перед тем, как создать жену, Господь сказал: «Нехорошо человеку быть одному». Нехорошо значит плохо. Вот достаточно емкая дефиниция зла. Отъединенность, противопоставленность. Но у человека не было еще реального опыта соучастия в добре и уж тем паче реального опыта в делании зла. Но теоретическое представление было.
И, наконец, самый сложный вопрос: а была ли у Адама свобода до грехопадения? Свобода выбора была у него или нет? Ответ православной догматики очень сложный. Он звучит так: у Адама не было свободы выбора, но у него была свобода воли, жить по-своему. А вот где я свой? Вот тут возникает вопрос о свободе выбора. Скажите, когда у человека двоится в глазах начинает? Свобода выбора предполагает, что или это сделать, или это; и это хорошо, и это неплохо. Когда у человека начинает двоиться в глазах? — Когда ему хорошо дали по мозгам.
Так вот и у нас с вами, и у Адама, и у нас начинает двоиться в глазах: что воля, что неволя — все равно. Значит, нам кто-то налил в глазные яблоки, и ясность картины снизилась, что-то мерещиться стало, путаться. Так вот у Адама до грехопадения не было свободы выбора, то есть не было призраков добра: кажется, и это неплохо, а вот это тоже, кажется, хорошо и так далее, и непонятно, что выбрать. Этих виражей в его мире не было, а свобода воли была. Свобода быть самим собой.
А дальше возникает всегдашний вопрос: а где я? Что свобода значит быть самим собой. А где я? Я настолько сложен в нынешнем состоянии. Простите, но каждый из вас — это просто парламент какой-то.
Вот представляете, заседает сейм, на повестке дня один вопрос: дело было вечером, делать было нечего. И спикер ставит на повестку дня: «Товарищи, чем займемся. Повестку дня. Уважаемые депутаты, ваши предложения».
И вот тут фракция головы предлагает: а пойдем в библиотеку, почитаем книжки. Фракция сердца робко возражает: какая библиотека? Ты чего? У тебя книжки везде дома. Может, пойдем в храм помолимся, в кои-то веки. Вечерок в храме проведем. Но объемистая центристская фракция желудка говорит: вы чего, ребята. Достали вы меня своей духовностью, есть хочется! Есть еще фракция радикальных демократов, чего она, на ночь глядя, советует, вообще промолчим. Все фракции в парламенте на законном основании, все избраны избирателями. А вот грех рождается, когда потребность и предложение более низкой фракции реализуются за счет более высокого предложения. Вот тогда рождается глупость или грех.
Так вот, для человека любого возраста, любого человека очень важно осознать: где я? Я — это мой социальный имидж, я — это похоть, я — это мой ум, мое сердце? Что по-настоящему меня радует? С чем я по-настоящему сопрягаю свои радости и надежды? Вот поэтому для христианина свобода — это верность, возможность быть верным самому высокому в себе. Поэтому «познайте истину, и истина сделает вас свободными».
Так вот, свобода у Адама была. Но пока ему ничего не мерещилось, поэтому и свободы выбора не было. Все было добро и все понятно. Это у булгаковского Воланда плохая философия о том, что если не будет тени, то тогда ничего увидеть будет нельзя, свет все будет испепелять. Это чушь. Потому что добро самодостаточно. Добро не нуждается в зле. Когда мать подходит к своему малышу, она же не делает каждый раз мучительный выбор в духе Достоевского: приласкать сыночка или головой об стенку его ударить? 

Так что же произошло в Эдеме?

Дальше диакон Андрей Кураев предлагает изложить толкование этих событий, которое принадлежит уму и перу преподобного Ефрема Сирина. Преподобный Ефрем — необычный человек. Из его прозвища — Сирин — понятно, что он сириец. Это уже очень важно для нашего богословия. Большинство святых отцов — греки, римляне, а тут — сириец, человек совершенно другого воспитания, культуры, языка и, главное, ближе к Библии. Потому что ясно, что сирийская культура, древнесирийская, она очень по укладу жизни своему, поэтике своего мышления очень близка к библейской.
Итак, образно говоря, Адам — священник в храме, который должен был принести жертву Богу. А произошло вместо жертвоприношения похищение. Вот это и есть суть греха Адама: вместо жертвы — похищение.
Во-вторых. Ефрем Сирин идет дальше. Его мысль становится совершенно поразительной, уже никакой историей не объяснимой. Он говорит так. Если райский сад подобен трапезе, и в Эдемском саду каждый цветок даровал бессмертие. То есть это мир, в котором Бог всюду, как в церкви. Ведь в церкви ни один предмет не равен себе самому. Вода в храме больше, чем вода. Хлеб на литии больше, чем хлеб. Икона больше, чем доска. Ладан больше, чем смола, и так далее. Все пронизано божественным Духом. Вот так же и в Эдемском саду. Все, к чему ни прикасался Адам, это были таинства. Все давало ему радость Богопричастия.
Но в церкви православной есть святыньки, а есть святыни. Это не одно и то же. Какая-нибудь там просфорка дома — это святынька, а хлеб причастия в алтаре храма — это святыня.
Так вот, точно так же и в Эдемском саду по мысли Ефрема Сирина. И вот он ставит главный вопрос: «О, если бы задумалась Ева, кто перед нею, когда она стояла перед древом познания, — тварь или Творец?»
То есть, по мысли Ефрема Сирина, древо познания и древо жизни — это Сам Господь. Как вот мы причащаемся Христу под двумя видами: Тела и Крови, хлеба и вина, точно так же и первый человек должен был войти, принять плоды древа познания и древа жизни и стать богом. Это путь обОжения (от слова «Бог», «Боже»), к Богу человек должен был так приобщиться. Ну а теперь будет понятно, что же произошло и почему столь страшными оказались последствия произошедшего.
То, что совершает Адам, это грех богохульной кражи, попытка стать богом мимо Бога, попытка украсть Святые Дары из алтаря, выкрасть их. То есть вместо жертвы, священник — он жрец, он приносит жертву, — вместо жертвы — кража, вместо отдачи, опять же, хватовство.
Ну а теперь посмотрим, как это развивается. То есть этот грех, можно сказать, такого технологического отношения к миру в духе индустриального империализма западноевропейской цивилизации фаустовского духа — дух магии.
Как известно в религиоведении, различие магии и религии проходит именно по этому критерию: религиозный человек молится, колдун приказывает. Колдун убежден в своих полномочиях и во власти своих заклинаний. Вот и Адаму казалось, что можно совершить некое действие: «я право имею», которому Бог якобы должен будет подчиниться…

Новый Адам

Новый, или, как еще говорят — Второй Адам, — это наименование Богочеловека Иисуса Христа, спасшего человеческий род от власти греха, дьявола и смерти.
Первый Адам, прародитель человечества, нарушил Божественную заповедь, подпал искушению со стороны дьявола, подчинился чрез грех власти смерти и тления. Добровольно подчинившись греху, он потерпел поражение и сделался грешником, а с другой стороны, распространил влияние греха и его последствия в виде смерти и тления на весь человеческий род.
Именно поэтому человечеству для спасения необходимо было иметь Нового Адама, «который не только был бы безгрешен и совершенно оставался бы непобедимым, но мог бы прощать грехи и избавлять от наказания подверженных греху, и не только обладал бы жизнью, но и способностью оживотворять, чтобы сделать участниками жизни тех, которые прилепляются к Нему и принадлежат к Его роду — и не только представителей последующего за Ним поколения, а и тех, которые уже умерли до Него» (св. Григорий Палама). 
Но кроме Самого Бога, никто не обладает совершенной святостью, никто не животворит и не может отпускать грехи. «Поэтому Новому Адаму надлежало быть не только Человеком, но и Богом, чтобы Он Сам по Себе был и жизнью, и премудростью, и правдой, и любовью, и милосердием, и вообще всяким благом для того, чтобы привести ветхого Адама в обновление и оживотворение» (св. Григорий Палама).
Новый Адам — единородный Сын Божий, предвечное Слово, рожденное от Бога Отца, Источник жизни и бессмертия, явивший нам «образ жизни боговидного жития», даровавший святые заповеди, обещавший Царство Небесное живущим по ним, претерпевший спасительную страсть, воскресший из мертвых, послушанием расторгший осуждение прародительского греха и смертью упразднивший державу смерти (св. Максим Исповедник).
Далее приведем из книги «Таинство веры. Введение в православное догматическое богословие» слова митрополита Илариона (Алфеева). Он пишет о том, что в центре всего новозаветного благовестия лежит тайна воплощения Сына Божия.
Митрополит Иларион говорит, что первозданный Адам не сумел выполнить поставленную перед ним задачу — путем духовно-нравственного совершенствования достичь обожения и привести к Богу видимый мир. После нарушения заповеди и отпадения от сладости рая путь к обожению оказался для него закрытым. Но все то, чего не сумел исполнить первый человек, выполнил за него воплотившийся Бог — Слово, ставшее плотью, — Господь Иисус Христос. Он Сам прошел тот путь к человеку, по которому человек должен был идти к Нему. И если для человека это был путь восхождения, то для Бога — путь смиренного снисхождения, обнищания и истощания (kenosis).
Апостол Павел назвал Христа вторым Адамом, противопоставив Его первому Адаму: «Первый человек — из земли, перстный (состоящий из праха), второй человек — Господь с неба» (1 Кор. 15:47). Это противопоставление развито Святыми Отцами, которые подчеркивают, что Адам был прообразом Христа по контрасту: «Адам есть образ Христа... — говорит святитель Иоанн Златоуст. — Как тот для тех, кто от него (произошел), хотя они и не ели от дерева, сделался причиной смерти, введенной через вкушение, так и Христос для тех, кто от Него (родился), хотя они и не сделали добро, стал подателем праведности, которую даровал всем нам через крест».
Святитель Григорий Богослов в деталях противопоставляет страдания Христа грехопадению Адама: «За каждый наш долг воздано особо... Для этого дерево (крест) — за дерево (познания), и за руку (взявшую запретный плод) — руки (пригвожденные к кресту), за невоздержанно простертую (к запретному плоду) — мужественно распростертые (на кресте), за своевольную — пригвожденные (ко кресту), за изгнавшую Адама — соединяющие воедино концы мира. Для этого вознесение (на крест) — за падение, желчь (которую дали пить Иисусу, висящему на кресте) — за вкушение (запретного плода)... смерть — за смерть, погребение — за возвращение в землю (слова Бога к Адаму: прах ты и в прах возвратишься)». 
Немногие приняли второго Адама и поверили в Него, когда Он пришел на землю. Иисус воплотившийся, страдавший и воскресший стал «соблазном для иудеев» и «безумием для эллинов» (1 Кор. 1:23). В глазах правоверного иудея Иисус был действительно скандальной фигурой («соблазн» — skandalon), так как Он объявлял Себя Богом и делал Себя равным Богу (Ин. 5:18), что воспринималось как богохульство. Когда Каиафа, чувствуя, что лжесвидетельства недостаточны против Христа, спрашивает Его: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?», не желая прямо сказать «Сын Божий», чтобы не упоминать лишний раз имя Бога, и Христос отвечает «Я есмь», первосвященник раздирает свой хитон, как бы услышав нестерпимое богохульство (Мр. 14:61—64). Мы не знаем точно, как звучало это «Я есмь» по-арамейски, но не назвал ли Он Себя тем самым священным именем Бога Яхве (евр. Yahweh, как было сказано, происходит от ehieh — «Я есмь»), которое никто не вправе был произнести, кроме первосвященника однажды в год, когда он входил во Святое святых?
Для эллинов же христианство было безумием потому, что эллинская мысль искала для всего логические и рациональные объяснения, и познать страдающего и умирающего Бога она была не в силах. Греческая мудрость в течение многих столетий выстроила храм «неведомому Богу» (Деян. 17:23), и она не способна была понять, как неведомый, невидимый, непостижимый, всемогущий, всесильный, всезнающий, вездесущий Бог мог сделаться смертным, страдающим, слабым человеком. Бог, рождающийся от Жены, Бог, Которого заворачивают в пеленки, укладывают спать, кормят молоком — все это казалось абсурдом для эллинов.
 

Александр ОКОНИШНИКОВ,

«ЧЕСТНОЕ СЛОВО»