Максим Гуралевич: Пока хватает драматургии жизни

№ 09(1043), 09.03.2017 г.
Максим Гуралевич — один из любимцев публики новосибирского театра «Глобус». Артиста отличает то, что он не имеет определенного амплуа — ему подвластны любые роли. И в общении с публикой на очередных «Воскресных посиделках» также ответил абсолютно на все вопросы. Часть вопросов задавали даже дети, поэтому пусть читатель отнесется с пониманием к тому факту, если они будут выглядеть где-то слегка наивными даже после некоторой обработки. Также пусть вас не смущает свободная лексика актера: несмотря на свои 30 с небольшим, Максим ощущает себя вполне современным человеком
— Каким вы были в школе, и приходилось ли слышать фразы типа «Гуралевич, тебя в цирке заждались?»
— Я в школе был троечником, особенно плохо учился по точным наукам. Пятерки были только по русскому языку и литературе. По русскому — потому что от природы пишу грамотно, не зная правил. А по литературе я всегда выкручивался следующим образом: спрашивал у ребят о произведении, которое они прочитали, и потом услышанное рассказывал уже учительнице, разве что в своей «интерпретации». 
Итак, ученик я был никудышный, зато парень хороший. Поэтому навсегда запомнил совет, данный учительницей по истории: хороший человек — это не профессия.
Что же до выбора  профессии, то я участвовал в КВН и во всех подобных веселых штуках, и мне все всегда говорили, что мне надо в театральное. Но я толком не понимал, что такое театр: в моем представлении театр был таким местом, где  мужики прыгают в белых гольфах, париках, и мне это казалось несерьезным. 
Идея стать актером появилась только в сознательном возрасте, когда я уже поучился в педагогическом институте, посмотрел передачи про актеров, и как-то меня это зацепило. Причем в педагогическом я все время уходил в академический отпуск и плохо учился. А вот в театральном мне действительно понравилось.
— Как вы настраиваетесь перед выступлением? Есть ли страх, волнение?
—  Специальных рецептов нет — ты просто  знаешь свои актерские задачи,  держишь их в голове и выходишь. 
То есть в позе лотоса не сижу — все довольно-таки быстро и просто. Хотя некоторые спектакли требуют чуточку больше, нежели просто переодеться в костюм. В таком случае я просто хожу по сцене, фиксируя для себя какие-то вещи. Могу за кулисами понюхать театральный воздух. 
Вообще же есть застольный период перед тем, как выйти на сцену: мы сидим с режиссером за столом, читаем пьесу, разбираем каждого героя: почему он поступил так-то и так-то. Иногда бывает, что мы даже дофантазируем за автора. И  через это ты пытаешься понять персонажа, ставишь себя на место другого человека, и это умение, как мне кажется — одно из самых главных качеств не только актера — оно помогает и в жизни. 
Иногда в ход идут наработки, ну, еще помогает костюм — с нами работает много талантливых художников, которые костюм делают под характер.
Есть еще такая вещь, как психосоматика, — например, если понимаешь, что персонаж недоговаривает, держит все в себе, то можно придумать, что он слегка покашливает. 
И бывает, что ты придумал одного, а во время репетиции у тебя вылазят твои штампы, по которым ты шел и в итоге ничего ты не нашел. 
— Какую роль вам хочется сыграть?
— На данном этапе — все. А вообще я стараюсь не мечтать, а ставить задачи, соответствующие моему внутреннему созреванию. Я понимаю, что играть Гамлета мне еще рано, поэтому такой «мечты» сейчас не ставлю. 
На ближайшие же год-два я бы хотел сыграть Зилова в «Утиной охоте» Вампилова. Мне нравится этот персонаж: он очень сложный, неоднозначный. Он и по-человечески интересен и по-актерски его интересно вскрыть. 
— Вы планируете играть в кино?
— Планирую. Но не знаю, планирует ли меня снимать мир кино (смеется). Я очень хочу в кино, но при этом хочу всегда принадлежать театру. Кино для меня — это возможность себя как-то увековечить, что-то сказать людям.
— А какие-то шаги предпринимаете для этого?
— Думаю, что предпринимаю, хотя это, скорее самоуспокоение, ведь все сводится к отправлению резюме и разговорам с кастинг-директорами, которые вроде как и приглашают на съемки, только вот я не приезжаю: слишком занят в театре. Кино же требует большой концентрации своих сил, внимания, энергии. В кино нужно долго биться, стучаться, обжигаться, если тебя не берут. 
Хотя  один раз я снялся, правда, в массовке. В Новосибирске-то я снимался и в нормальных ролях, но это все несерьезно. А в большом кино, да еще с названием «Детям до 16-ти» — про молодежь и их проблемы — я все-таки снялся. 
Мне интересно было понаблюдать сам процесс, поэтому я напросился в массовку, где мне платили 500 рублей. Мне просто было интересно, КАК это все происходит. 
И увиденный процесс меня не просто напугал, а разочаровал: все очень как-то обыденно, скучно: режиссер без огня в глазах, что-то еле-еле шепчет актерам…  
И я, естественно, пытался побольше в камеру попасть. В итоге в картине я размыт — видно только мою розовую рубашку. Хотя узнать меня можно, и некоторые узнают (смеется). 
Сам  фильм получился хороший, из-за чего отношение к режиссеру у меня сразу изменилось. Короче, я снялся в крутом кино.
— Есть ли у вас любимая роль из сыгранных?
— Есть не любимые роли, а те, которые оставляют какой-то большой эмоциональный след.  Одна из таких ролей, которая запомнилась и бередит душу, — это Алан  в мюзикле «Робин Гуд». Эта роль стала для меня каким-то новым этапом, поскольку я не могу назвать себя человеком поющим. И заниматься танцами мне уже поздно, потому что это не будет так профессионально, как должно быть.  Я же считаю, что в мюзикле должны участвовать только профессионалы. Но так как меня назначили, это стало для меня по-актерски вызовом самому себе. 
И эта роль запомнилась тем, что она долго не получалась и не получилась так, как я бы хотел — я лишь развил, насколько это было возможно, свои закостеневшие  способности. 
Было много трудностей, переживаний, желания уйти из профессии, отказаться от роли, и это преодоление дорогого стоит. 
— А вам была близка роль Николки в «Днях Турбиных»?
— Да, на тот момент, когда мы ее делали, она была мне близка. В силу каких-то природных данных я, что называется, долго старею и до 20 лет вообще был щеглом, так что играть 18-летнего Николку в 25 лет мне было прям что надо. Я себя и внутренне чувствовал  легким, так что сильно себя ломать не пришлось: все, что было заложено в Николке, было заложено и во мне. 
 А вот сейчас мне уже сложно становится его играть — я чувствую себя сейчас тяжелым для этой роли. Я словно искусственно к себе приделываю крылья и пытаюсь взлететь. Вот второй акт мне легче играть, поскольку там у Николки  уже судьба: его  подстрелили, брата убили, война… — и он очень быстро повзрослел.
— У вас были казусы на сцене?
— Они случаются периодически. На все том же спектакле «Робин Гуд» у епископа сломался микрофон, и как раз перед  сценой, требующей драйва. Благо, что оркестр держался молодцом: играл тихо на его партии. Уж чего только епископ ни делал — даже поднимал рясу и доставал свой микрофон, мы сами в диалогах несли импровизированную ахинею — например, когда епископу все-таки вынесли новый микрофон, я произнес: «Знаете, епископ, вас стало слышно гораздо громче». И когда он спустя минуту заглох: «А теперь опять тише». Зал просто валился от хохота. 
В итоге вышел наш коллега Сашка Петров и дал ему ручной микрофон. 
Мне казалось, что эта сцена шла часа четыре! А на самом деле — не более пяти минут.
Другой случай был еще во время моей работы  в «Старом доме» — когда в ходе обсуждения нравственного спектакля с участием критиков, журналистов, профессоров, телевидения на сцену пытался вырваться пьяный орущий актер, и даже произошла драка при попытке его утихомирить. 
— Узнавали ли вас на улице?
— В основном, узнают девчонки. Парни, может быть, и узнают, но никто не подходит. И вообще, я заметил, что в театр ходит 90 процентов женщин и, наверно, десять процентов — это какие-то эмоциональные, чувственные мужчины. Или мужья женщин, которые их сопровождают, а сами спят у них на плече во время спектакля (смеется). 
Некоторые мужчины даже не представляют, насколько это классно — театр. Как-то я справил билетик одному парню из автомастерской за то, что тот решил проблему с моей машиной, с которой я мучился год. Он такой:  «Театр? Это что такое? Это типа цирка?» А он внешне и правда настолько далек от театра: руки по локоть в грязи, ходит в шапке и фуфайке и что-то мыкает. 
И он пришел в театр со своей девушкой, естественно, волновался: надел рубашку и все такое.  И когда я потом приехал к нему на СТО, то сильно удивился: я просто не видел человека, настолько впечатленного театром! «Макс, это лучшее, что я видел! Какой следующий спектакль? Я куплю!» 
Он был очарован просто как ребенок. И я ему всегда билеты даю. И я периодически людям, которые мне как-то помогают в жизни, говорю: приходите в театр — я вам подарю спектакль. Вот, приучил, можно сказать, к театру здоровенных бугаев из тренажерки — они сначала попросили комедию. Понравилось и уже: «А по серьезке есть че-нибудь?» И они ВСЕ спектакли пересмотрели в «Глобусе»!
— Какие ваши любимые литературные произведения?
— Я не настолько много читаю, как хотелось бы,  и я бы обязательно выбрал, если бы понял, что у меня накопился достаточный объем для того, чтобы сделать выбор. Мне кажется, что чтение — очень важная штука в жизни любого человека, тем более актера, но пока что я не чувствую такой нехватки, необходимости, чтобы я понимал, что без книги я никуда. Наверно, я себя оправдываю тем, что достаточно пока черпаю из жизни, из людей — из драматургии жизни. 
— Есть ли у вас любимые актеры, как отечественные, так и зарубежные?
— Из моих современников это, наверное, Хабенский и Миронов. Из советских же мэтров  можно называть каждого. 
Что же до зарубежных актеров, то они, в моем представлении, просто загадка: они играют так, как русские актеры никогда не сыграют, хотя они учатся вроде как по нашей школе. Так же как и они не смогут сыграть, как русские актеры. У них какой-то другой мир и другие проблемы. И даже если эта проблема в меня попадает, у них все равно формат восприятия проблемы как будто другой. Я не знаю, менталитет это или что, но играют они очень круто!
Что же до российских актеров, то я понимаю, как они это делают. И это тоже «вышка», но я хотя бы понимаю, что к этому можно стремиться. А к тому даже стремиться нельзя — это как мультики: как сыграть Микки-Мауса, например?
— Назначали ли вас даже не на второй состав, а на «всякий случай» — допустим, на возможность болезни актера? 
— Положа руку на сердце, я никогда не жду болезни другого артиста ради выхода на сцену. И была как раз обратная ситуация: я разучивал роль Ихарева в «Игроках» — это практически русский Гамлет! И я как-то пришел на репетицию с невыученным текстом (мне проще запоминать его во время репетиции). Руководство в результате решило подстраховаться и назначило на эту роль второго актера — Володьку Дербенцева, да еще и кастинг нам устроило: кто лучше себя покажет.
В результате выбрали Володьку. Извинились, но я сказал, что все хорошо. Однако коллеги стали апеллировать к моей актерской гордости: мол, неужели я не хочу побороться за роль? Я ответил, что не хочу, и вообще, что мое — то не уйдет, и руководству виднее. Я, конечно, расстроился, но я не хочу играть через чью-то силу, через какие-то жертвы — я хочу играть те роли, которые действительно мои. 
Спустя какое-то время Володя получил травму ноги, и я сыграл эту роль, и мне предложили играть ее дальше, но я отказался. Не хочу, чтобы судачили, что я получил эту роль только потому, что Володька сломал ногу. Мне кажется, это низкое качество плохих людей и не очень хороших актеров. Я не хочу бороться за роль — я хочу бороться с ролью.
 

Яна ДОЛЯ, «ЧЕСТНОЕ СЛОВО»