«Викинг». Такой же, как и мы

№ 19(1053), 17.05.2017 г.
В конце декабря 2016 года состоялась премьера фильма «Викинг» (режиссер Андрей Кравчук), рассказывающего о нескольких эпизодах из жизни святого равноапостольного князя Владимира. В январе 2017 года этот фильм вошел в десятку лидеров мирового кинопроката — это первый подобный случай в истории российской киноиндустрии. Тем не менее картина вызвала настоящий шквал негодующих отзывов среди критиков и журналистов. Попробуем разобраться, в чем причина такой неоднозначной реакции
Реакция на показ «Викинга» была более чем острая. Настолько острая, что со стороны противников этого проекта даже раздались крики: «Запретить!», потому что показ этого фильма «не соответствует возрастному ограничению 12+», «не опирается на факты, а с открытым цинизмом искажает представления о древней культуре славян, деструктивно влияя на самоосознание народа», и вообще «оскорбляет чувства думающих». В блогах, обзорах, рецензиях и просто рассерженных комментариях муссируется одна и та же мысль: что это язычники-славяне такие грязные, а византийцы-христиане такие чистые? За державу же обидно! Не менее, чем грязные славяне, одетые и вооруженные не как подобает (тут, правда, показания комментаторов-историков расходятся — в отношении того, как же подобает и насколько критичны отступления от истины), критиков оскорбил образ главного героя — князя Владимира. Кто-то полагает, что он получился слишком положительным, кто-то — что слишком нерешительным, короче говоря, не таким, каким он был на самом деле.
Но еще больше, чем антураж и образ главного героя, рецензентов раздражает жанр этого фильма. Потому что по жанру это проповедь, сказанная на языке голливудского блокбастера.
Так все-таки: насколько сильно фильм искажает историю? Что перед нами: историческое фэнтези или кино с претензией на историчность?
На самом деле, практически все события, которые показаны в фильме, имели место в действительности, но следует сказать, что сценаристы спрессовали время знаковых событий в жизни князя Владимира. Всё было в летописи «Повесть временных лет» — и убийство сына князя Олега, и сватовство к полоцкой княжне Рогнеде, которое закончилось самым ужасным образом, и убийство брата Ярополка, и «грекиня», как ее называет летопись, Ирина — взятая в плен жена брата, которая ждет ребенка от убитого Ярополка. 
Правда, в отличие от героини фильма, историческая «грекиня» становится женой князя Владимира, но ее роль в судьбе крестителя Руси была, видимо, гораздо скромнее, чем показано в кинокартине. Зафиксированы в летописи и человеческие жертвоприношения у славян, показ которых вызвал столько нареканий у патриотов «языческой старины». Более того, сцена жертвоприношения, показанная в фильме, совпадает с описанной в летописи вплоть до мелких деталей. На этом моменте в фильме хотелось бы остановиться подробнее. Многих сам факт, что наши языческие предки могли совершать человеческие жертвоприношения, повергает в шок. Но такие жертвоприношения не только были… В жертву могли принести и даже детей. 

Жертвоприношение

В фильме жрецы пришли за ребенком воина-христианина Феодора, помогавшего оборонять Киев.
Что же происходило на самом деле? Только ли благодарность за ниспосланную победу двигала киевлянами? Или у них имелись какие-то иные побудительные мотивы для религиозного рвения? Этого мы не знаем. Исторически известно лишь, что в жертву задумали принести даже не пленника-ятвяга, но своего, киевлянина, причем из числа детей, живших в городе.
« ...И сказали старцы и бояре, — свидетельствует «Повесть временных лет» Лаврентьевской летописи. — Метнем жребий на отрока или девицу — на которого падет жребий, того и зарежем богам».
Немногие знают, но принесение в жертву ребенка, особенно младенца, — явление также распространенное в языческом обществе, в том числе и славянском. Вспомнить хотя бы о младенцах, задушенных в водах Дуная воинами Святослава. И на капище Богит на Збруче (вероятно, на том самом месте, где стоял знаменитый Збручский идол) также были обнаружены кости младенцев, принесенных в жертву. Как пишет историк 
А. Карпов в своем фундаментальном труде «Владимир святой» (серия ЖЗЛ): «Русы-язычники верили, что тело убитого возвращает земле ту жизненную силу, которая была в нем. Эта сила передается живым. Но сколь же многой жизненной силой — еще не растраченной! — обладает тело новорожденного. Ведь он как бы и не вступил еще окончательно в мир взрослых людей и является ближайшим посредником между здешним и потусторонним, между ведомым и неведомым. Возвращение его в тот неведомый, непостижимый мир, откуда он произошел, способно сберечь и сохранить тех, кто остается в мире ведомом и постижимом».
«Отдай то в доме своем, чего сам не знаешь!» — То есть новорожденного, младенца, прежде всего первенца, — сколько героев русских сказок избавлялись такой жертвой от неминуемой беды (вспомнить хотя бы сказку «Морозко»), заручались поддержкой могущественной потусторонней силы. Вера в сверхъестественность приносимого в жертву младенца была присуща многим народам. Рассказывают, например, что легендарный скандинавский конунг Аун продлевал свою жизнь, принося в жертву богу Одину своих собственных сыновей и отбирая таким образом их жизненную силу. Для общины в целом такой жертвой могло стать любое избранное богами дитя. Да и в русских по-
верьях кровь младенцев наделялась особой сверхъестественной силой. О кровавом обычае «деторезанья идолам от первенец» упоминает древнерусское «Слово святого Григория... о том, како первое погани суще язьщи кланялися идолом и требы им клали...» (XIV век).
Вероятно, «отроки и девицы» летописной статьи 983 года (или «дщери и сыны» других вариантов записи этого сказания) подразумевали именно малых детей, младенцев, может быть, даже только первенцев.
Волю богов должен был указать жребий. Это обычная практика в языческом богослужении всех народов. И жребий пал на двор некоего варяга, христианина. Случайность ли это? Или люди сами помогли богам принять верное решение? Напомним, что драматические события, разыгравшиеся в Киеве, совпали по времени с великим восстанием полабских славян против христианства, что все Полабье и Прибалтика истекали 
кровью, а войско Владимира только что вернулось из Ятвяжской земли, то есть как раз из Прибалтики. И не прямым ли влиянием балтийско-славянского мира, обуянного чудовищной ненавистью к христианам, объясняется особая антихристианская направленность киевского жертвоприношения?
Кажущееся уникальным в русской религиозной истории Х века событие весьма напоминает и по форме, и по содержанию многочисленные кровавые жертвоприношения балтийских славян, какими их описывают западные хронисты и историки XI—XII веков (более ранние сведения просто не дошли до нас в такой же полноте). Так, немецкий священник Гельмольд, автор «Славянской хроники», живший в XII веке в Поморье и хорошо знакомый с обычаями местных славян-язычников, свидетельствовал, что богу Свентовиту (верховному божеству балтийских славян, храм которого находился в Арконе, на острове Рюген) ежегодно приносили в жертву христианина, причем такого, «какого укажет жребий».
По уверениям язычников, кровь христиан доставляла особое наслаждение их богам. Гельмольд рассказал об ужасной судьбе епископа Иоанна, принявшего мученическую смерть в 1066 году в Ретре, главном городе славян-ободритов. Когда епископ отказался отречься от Христа, язычники отрубили ему руки и ноги, а затем и голову; тело несчастного было выброшено на дорогу, голову же, воткнув на копье, принесли в жертву богу Редегасту. Нет сомнений, что такие же, а может быть, и более кровавые сцены происходили на древнерусской земле и в 983 году. Многочисленные человеческие черепа и другие кости обнаружены в святилище Арконы (они датируются временем с IX по Xll век), да и не только там, но и в жертвенных ямах Волина, Праги, польского Плоцка.
Но вернемся к летописному повествованию о событиях 983 года. «Повесть временных лет» так продолжает свой рассказ: «Был (в Киеве) один варяг, и был двор его там, где стоит ныне церковь Святой Богородицы, которую поставил Владимир. Пришел тот варяг из Грек и держался христианской веры (в некоторых списках, напр. Ипатьевской и Новгородской, уточняется: «…втайне держался христианской веры». — Прим. «ЧС»). И был у него сын, прекрасный лицом и душою; на него и пал жребий по зависти дьявольской. Не терпит ведь дьявол, власть имеющий над всеми, и был ему сей словно терние в сердце, и тщился он погубить его, окаянный, и людей подучил. И сказали посланные к нему, придя: «Пал жребий на сына твоего, ибо изволили его боги себе. Да сотворим требу богам!» И сказал варяг: «Не боги это, но дерево: днем есть, а наутро сгниет — не едят они, не пьют, не разговаривают, но сделаны руками из дерева. А Бог есть един, Ему же служат греки и поклоняются, Он же сотворил небо, и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека, и предназначил ему жить на земле. А эти боги что сделали? Сами они рукотворны. Не дам сына своего бесам!» Посланные ушли и поведали людям обо всем. Те же, взяв оружие, пошли на него и разнесли его двор. Он же стоял на сенях (сенями в Древней Руси называли крытую галерею второго этажа дома, которая была поставлена на столбах. — Прим. «ЧС») с сыном своим. Сказали ему: «Дай сына своего, да отдадим его богам!» Варяг же отвечал: «Если боги это, то пусть пошлют одного из своих и возьмут сына моего. А вам что за дело?» И кликнули [люди], и подсекли сени под ними, и так убили их. И не ведает никто, где положили их, ибо были тогда люди невежды и язычники. Дьявол радовался тому, не зная, что близка уже погибель его...»
Кстати, эти двое варягов — отец и сын — и стали первыми известными на Руси мучениками за веру. Летописец не знал их имен; речь варяга, обращенная к толпе, также сочинена им, но общий ее смысл передан, несомненно, верно. Место их погребения осталось неизвестным, однако на месте гибели, «на крови» мучеников впоследствии была поставлена князем Владимиром церковь Пресвятой Богородицы — знаменитая Десятинная церковь, главный храм Киевской Руси конца Х — начала XI века. Видимо, именно среди клира этой церкви и было записано сказание о варягах — одно из ранних дошедших до нас сочинений древнекиевской поры.
В 1908 году, во время археологических раскопок близ южной апсиды Десятинной церкви, были открыты остатки деревянного сооружения — сруб, сложенный из сосновых бревен, размером 5,5 х 5,5 метра. Полагают, что это строение и есть тот самый двор варяга, который был разрушен киевлянами в 983 году, хотя доказать это сейчас, конечно, невозможно.
Как пишет историк А. Карпов, сказание о мученической смерти варягов-христиан читается не только в летописи, но и в так называемом Прологе — сборнике кратких житий святых, расположенных по дням празднования. Проложный текст содержит ценнейшие подробности, отсутствующие в летописи. Во-первых, указан день памяти святым (очевидно, день их мученической кончины) — 12 июля. Во-вторых, названо имя сына варяга — Иоанн. По-видимому, составитель Пролога пользовался летописью. Но есть основания полагать, что в его распоряжении находилась более ранняя редакция летописного текста, чем те, которые дошли до нас. Кроме того, в Проложном сказании использован и иной источник — вероятнее всего, это краткая запись о мученической кончине святых; она-то и содержала календарную дату и имя одного из страдальцев.
Так мы узнаем дату кровавого события (12 июля 983 года), а вместе с тем — и приблизительную дату возвращения Владимира в Киев из ятвяжского похода — начало июля того же года. В более поздней церковной традиции (не ранее XVII века) появляется и имя отца варяга — Феодор; но вот источник этого добавления неизвестен. Во всех древних Прологах под 12 июля читается память «святых мучеников Варяга и сына его Ивана (Иоанна)».
Стоит отметить, что христианская Русь высоко чтила память своих первых мучеников. Первыми «гражданами Русского мира» назвал их в XIII веке епископ Владимиро-Суздальский Симон, один из составителей Патерика Киево-Печерского монастыря. Летопись не упоминает имени Владимира в рассказе о драматических событиях в Киеве в 983 году. Роковое решение принимали «старцы градские» и «бояре» — обычные соучастники всех начинаний киевского князя. Владимир остался как бы в стороне. Однако мы знаем, что именно князь исполнял в языческом обществе верховные жреческие функции. Так было не только на Руси, это было одной из обязанностей императора, скажем, в Риме. Все происшедшее напрямую касалось Владимира. Более того, вызов варяга-христианина должен был принять на себя он сам, ибо именно он поставил на холме тех идолов, которые подверглись теперь заслуженным насмешкам и оскорблению.
Можно с уверенностью сказать, что смерть варягов произвела сильное впечатление на князя. Он, конечно, знал старшего из них, как знал всех знатных и именитых киевлян своего времени — воинов или купцов. Но не сама по себе смерть знакомого ему человека поразила его — сколько таких смертей видел он на своем недолгом еще веку, сколькие были убиты им самим или по его приказанию.
Как отмечает А. Карпов: «В тот жестокий век смерть вообще представлялась обыденным явлением — слишком мало ценилась сама человеческая жизнь. Дело в другом. В представлении людей того времени кровавая развязка вовсе не означала торжества деревянных богов над Христом. Скорее наоборот. Ведь сами боги избрали младенца Иоанна себе в жертву. Но жертва не была принесена, и, следовательно, идолы остались ни с чем. Кажущиеся наивными слова варяга («Если боги это, то пусть пошлют одного из своих и возьмут сына моего. А вам что за дело?») вряд ли представлялись такими уж наивными киевлянам. Многим они должны были по крайней мере запасть в душу».
Конечно, смерть варягов сама по себе не могла пошатнуть устоев старой веры. Но отец и сын приняли ее с такой решимостью, с такой уверенностью в своей правоте, в том, что, умирая, они приобщаются к Христу и «принимают венец небесный со святыми мучениками и праведниками», что это не могло не вызвать замешательства среди их убийц! На стороне их врагов было оружие, у них же — только слово, исполненное и укоризной, и насмешкой, но главное — верой, непоколебимой верой в христианского Бога. И эта вера, в конечном счете, пересиливала все остальное — в том числе могущество и власть самого князя Владимира, все блага этой земной жизни, которыми князь так дорожил и которыми пользовался с такой ненасыт-
ностью. Удивительная вера во Христа, Бога, Который есть Любовь, пересилила вооруженных славян и Владимира так же, как когда-то пересилила всю Римскую империю.

Две части одного фильма

Есть в сценарии фильма и некоторые различия с летописными хрониками в расстановке действующих лиц, о которых сами авторы подробно рассказали на официальном сайте фильма.
Нужно принимать во внимание и то, что летописный рассказ не дает нам возможности восстановить полную и непротиворечивую картину произошедших тогда событий, да и сами события, описанные в летописи, историки иногда ставят под сомнение — например, достоверность истории с насилием над Рогнедой и ее попыткой убить своего мужа: уж слишком она напоминает сюжет, зафиксированный в скандинавском фольклоре... Но дело даже не в этом. Дело в том, что летописные источники не сохранили для нас главного: как происходили те изменения в душе князя — идолопоклонника, насильника, братоубийцы, которые привели его к христианству? Доподлинно известно одно: правитель Киевской Руси принял это решение добровольно и свободно, а не под действием политической необходимости.
Фильм Андрея Кравчука, конечно, не отвечает на этот вопрос. Его задача гораздо скромнее: он показывает путь ко Христу — не героя былины и не героя летописи, не великого правителя и не религиозного реформатора, каковым и был в реальности князь Владимир, а обыкновенного человека, похожего на каждого из нас. Человека, который запутался в своей собственной жизни.
Фильм отчетливо делится на две части. В первой — грязь, кровь, убийства и все киношные штампы, какие только можно придумать. Очень много батальных сцен. Именно эта часть фильма, в которой показано темное дохристианское прошлое Руси, и вызвала большинство нареканий. Они отчасти справедливы. Начало фильма, изобилующее спецэффектами и не всегда уместными батальными сценами, затянуто и несколько однообразно. Иногда трудно понять, кто, куда и зачем скачет, кто, кого и зачем бьет. Впрочем, это замечание относится к большинству фильмов этого жанра последних лет, снимаемых в разных странах. Плюс в фильме есть несколько постельных сцен. Но, насколько нам известно, в телеверсии фильма они будут (или уже?) изъяты, чтобы фильм могли посмотреть и зрители более младшего возраста. 
Режиссер показывает Русь языческую как темный мир без Христа. В этом духовном сумраке все мысли нечетки, а отношения так запутанны, что невозможно разобраться, кто прав, кто виноват, где тут зло, а где справедливость, где подлость, а где кровная месть. Невозможно не совершить грех. 
Только что ты улыбался милой девушке, звал ее замуж — и вот уже просыпаешься с тяжелой после хмельного боя головой по ту сторону отвратительного греха. Только что ты раскрыл свои объятия брату — и вот на твоих руках уже его несмываемая кровь. Главный герой фильма в исполнении Данилы Козловского — обыкновенный запутавшийся человек. Не злой и не добрый. По духу — наш современник. По судьбе — наш брат. Он сполна хлебнул мерзкого пойла — настойки из мухоморов, которая якобы придает бойцу особую силу, а на самом деле отравляет душу.
Вторая часть фильма рассказывает про обретение веры, и она совершенно другая по настрою. На берегах Корсуни мы впервые видим чистые краски Божьего мира. Совсем не потому, что создатели фильма «ненавидят» Русь и преклоняются пред заморскими проповедниками, а потому, что в Корсуни герою фильма открывается образ Божией благодати.

Образ лучшего мира

Владимир здесь показан не как политик, а как частное лицо, чей путь к истине начинается с такой простой и понятной истории — с того, что в красивой женщине он увидел не трофей, не разменную монету в политической игре кланов, а образ лучшего, чистого мира. Потом он узнает, что это называется образ Божий. Христианка — «грекиня», которую в фильме прекрасно играет Светлана Ходченкова, буквально светится изнутри. Сразу видно, что она не от мира сего, так хрупка, чиста и возвышенна ее красота... Обращение героя фильма к Богу начинается с любовной драмы, которая сыграна очень тонко, современно и человечно. У любви князя Владимира и Ирины не может быть ни будущего, ни настоящего. Но у нее может быть выход в иное — религиозное — измерение.
Самая большая удача фильма, которая, возможно, искупает все его недостатки,— это сцена исповеди князя Владимира, или, точнее, огласительной беседы с князем священника-грека Анастаса в крымском городе Корсуни (Херсонес Таврический). Это пример истинно миссионерского подхода к теме. Для священника, которого великолепно играет польский актер Павел Делонга, правитель Руси — не предводитель опасного варварского племени славян, которого нужно приручить, а грешный человек, который получил шанс прийти к Богу. 
Отец Анастас объясняет этому человеку главное: что такое грех и Кто такой Бог. В этот момент камера показывает только лицо князя, который на наших глазах осознает, что его жизнь — жизнь «нормального» воина и вождя — это путь в пропасть. Вот он украл у брата игрушку. А вот он убил брата. Вот он взял силой Рогнеду. А вот он убил ее родителей. Но Бог может восстановить этого обыкновенного, но запутавшегося, такого же, как и мы, человека — в прежнем достоинстве. И тогда от греховной скверны очистится и Русь. И мы видим на экране чистое небо, яркое солнце, крещальные воды Днепра.
Фильм о крещении князя Владимира — это опыт миссионерского кино, которое говорит с потребителями массового искусства об обретении веры, которое задевает, раздражает, провоцирует, заставляет спорить, узнавать, как там все было на самом деле. Искать истину...
Тем, кто хочет ознакомиться с научным взглядом на историю князя Владимира и Крещения Руси, стоит прочесть следующие книги:
- Карташев А. Очерки по истории Русской Церкви. Париж, 1959.
- Милютенко Н. Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси. СПб., 2008.
- Карпов А. Владимир святой. ЖЗЛ.

Немного критики

Предлагаем вниманию читателей мнение о фильме «Викинг» директора международного православного кинофестиваля «Покров» протоиерея Александра Акулова, которое он высказал на замечательном сайте «Православие и Мир»:
— Фильм «Викинг» был задуман совместно с режиссером Андреем Кравчуком семь лет назад. Тогда я показал Андрею сценарий фильма «Креститель», написанный совместно с Володей Щербининым по нашей одноименной книге, он вместе с командой Анатолия Максимова взялся за работу.
Скажу сразу: фильм понравился. Мне не стыдно за свое первоначальное участие в проекте, хотя и название стало другим, и сценарий изменился до неузнаваемости. Но все-таки кино — о святом князе Владимире, а именно это было нашей главной идеей, которая, на мой взгляд, реализована довольно успешно, масштабно и зрелищно.
Но не могу не отметить, что рассказать о святом Владимире Великом и Крещении Руси создатели фильма пытаются без произнесения вслух имени Христа — видимо, чтобы не отпугнуть массового зрителя, которому религиозная тема якобы чужда и непонятна.
Например, последняя сцена массового крещения киевлян показана так, что человеку, не знающему истории Руси, трудно вообще понять, что это было — то ли купание уставших крестьян, то ли празднование какого-то языческого праздника.
Наверное, величайшее событие в нашей истории можно было объяснить заключительными титрами, но и этого не сделали.
И вот параллельно на экран выходит «Молчание» — новая кинолента великого итальянского мастера Мартина Скорсезе. Признаюсь, смотрел с удовольствием, радостью и слезами — настолько фильм силен верой и любовью к Богу. После этого кино становится таким очевидным и пугающим: как далеки мы от истинного исповедания Христа, насколько во всех жизненных проявлениях мы «стесняемся» нашего Спасителя, — отмечает о. Александр Акулов.

Подготовил Александр ОКОНИШНИКОВ,

«ЧЕСТНОЕ СЛОВО»