Нескучный взгляд на «скучную» классику

№ 24(1058), 21.06.2017 г.
Филологи новосибирского образовательного проекта «Открытая кафедра» по просьбе слушателей повторили коллективный курс «Освобожденная классика: свежий взгляд на новый канон», в ходе которого шесть произведений из школьной программы были разобраны согласно необычным интерпретациям, где лекторы постарались не только освободить Пушкина, Лермонтова, Толстого, Блока, Тургенева и Чехова от существующих стереотипов, но и расставить новые акценты

В долгу у Александра Сергеевича

Корреспондент газеты «Честное слово» посетила четыре лекции. Первая была посвящена роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»,  где кандидат филологических наук, исследователь русской лирики XIX в., победитель конкурса «Учитель года»  Светлана Ромащенко первым делом расширила понятие «энциклопедия русской жизни», куда входят не только нравы общества, но и обычаи, быт, что носили, что читали и даже что ели. Многие школьники либо недоумевают по поводу ряда понятий, либо вовсе игнорируют их при чтении. Что есть нетленный пирог? Он что –- стоял сто лет? И почему, по мнению Онегина, брусничная вода могла наделать вреда? 
Нетленный пирог -– это не то чтобы консервы, а именно паштет. И это понятие в романе не случайно: нетленность пирога представляет два плана — не только бытовой, но и метафорический.
Соответственно, роман, который назван свободным, не так уж и свободен: школьники то и дело спотыкаются о терминологию. 
Энциклопедичность проявляется еще и в том, что здесь задаются разные стратегии чтения. Татьяна и мать читали одну и ту же литературу, но как это по-разному отозвалось у них: «Корсет, альбом, княжну Алину, / Стишков чувствительных тетрадь / Она забыла; стала  звать / Акулькой прежнюю Селину/ И обновила наконец/ На вате шлафор и чепец».
Далее — вступительный  пассаж «Мой дядя самых честных правил» — пушкинисты долго вообще не спорили: считалось, что это отсылка к басне Крылова: «Осел был самых честных правил». Наш лектор же доказывает, что метьюриновский герой гораздо ближе и по кругу чтения и по установке: у Пушкина «Когда же черт возьмет тебя?», а у Метьюрина Мельмонта в конце произведения уносит дьявол.
Вообще по отношению к роману «Евгений Онегин» стереотипов не так много. Один из них — Татьяны милый идеал, которая, увы, идеалом, согласно нравам XIX века, далеко не соответствует: признание мужчине в письме в любви освобождает ее от этого определения — с точки зрения бытового поведения, Татьяна очень непристойно себя вела. 
Лектор подчеркивает, что в школьной программе есть ряд текстов, в которых с годами  не меняется интерпретация, хоть героя застрели. К таким текстам относится и «Евгений Онегин» — видимо, потому, что его всерьез в школьной программе не изучают. Однако, если научить школьников правильно мыслить, допуская авторскую интерпретацию, то свои сочинения они напишут только лучше, а не вот таким плоским образом: «Пушкин в своем романе представил, как принято выражаться, национальную картину мира, т. е. взгляд русских на окружающую жизнь и нравственные ценности. Татьяна, Ленский, няня Филипьевна в любви видят судьбу, предназначенную свыше.  А если уж приходится выбирать, то они предпочитают долг, т. к. для русского человека любовь — важное чувство, но долг важнее. Автор-рассказчик разделяет точку зрения: эгоистическое поведение Онегина противопоставляет любви-долгу Татьяны и Ленского (долг у Ленского  в том, чтобы, не разобравшись, вызывать на дуэль того, кто еще вчера был тебе другом.  — Прим. лектора). Автор одобряет последний решительный поступок Татьяны в разрыве с Онегиным и благородный поступок Ленского, стоивший молодому поэту жизни» (как будто он кого-то спасает этой дуэлью. — Прим. лектора). 
Подобный узкий взгляд на вещи — результат некоего выравнивания произведения, которое произошло в современном чтении: из хрестоматии 9-го класса был просто изъят ряд фрагментов, причем не те, что были выброшены и у Пушкина, но еще и те, которые посчитали необходимым удалить создатели хрестоматии. 

Где жизнь — игра, а люди в ней — актеры

Преимущество доктора филологических наук Галины Жиличевой в том, что она никогда не работала в школе, поэтому не знает никакого штампа о Григории Печорине. Соответственно, в своей лекции о романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» она рассказала о том, как можно прочитать этот текст. Такой же школьный штамп, как «лишний человек», по сути, штампом не является, поскольку термин этот придумал сам Печорин. 
Жиличева видит текст Лермонтова как роман-загадку, где сама композиция похожа на фокус. Причем здесь материализован не только сам фокусник -– Апфельбаум, о котором никто из читателей даже не вспоминает, но и сам Печорин в части «Княжна Мери» предстает, равно как и Апфельбаум, как оптик, химик, акробат и почти пророк. Так, при первом знакомстве с княжной Мери он смотрит на нее в лорнет (оптик), как химик ловит электричество с ее руки, как акробат то залезает, то спускается из окна и знает о надписи на кольце Грушницкого (пророк). 
Апфельбаум –- артист, Печорин тоже мыслит жизнь как театр, употребляя в своем сознании слова «комедия», «монолог», «декорация», «амфитеатр», «жалкое лицо V акта». Апфельбаум — не только отражение Печорина — фокусник составляет пару (на этот раз этимологическую) с другим персонажем — Грушницким («Грушницкий» — это груша, «Апфельбаум» — яблоко). Во-вторых, Грушницкий исчезает во время дуэли («Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было») — фокусы Апфельбаума заключались тоже в исчезновении предметов. 
Жиличева отмечает и такой интересный момент, как называние коляски Печорина чудной — она чудная, поскольку везет его на смерть. Поэтому «Фаталист» — последняя повесть. Или написание имени Вера курсивом — курсив означает паузу в понимании. Именно пауз не хватает школьникам для внимательности чтения.

Круглое разоблачение

Разговор о русской классике, которую предложили освободить от стереотипов и школьных привычек, продолжил роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в изложении кандидата филологических наук Натальи Ласкиной. Главный неприятный стереотип про Толстого  в том, что он якобы вбивает истину в головы читателей. Однако на самом деле Толстой не говорит, в чем правда, словами, а совершает сопутствующие действия: отвергает все иллюзии. Плюс герои Толстого, которые способны на переживания, много раз прикасаются к истине через свои переживания. Но есть в романе один случай встречи персонажа с истиной, который описан не по правилам литературы, который к тому же еще и не вписывается в нормы романа середины XIX века, делает выводы лектор. Это эпизод, где Пьер Безухов встречается с Платоном Каратаевым  и который очень любят в школе, поскольку там все написано прямым текстом. Необычность в том, что это история откровения через встречи со случайным человеком — не через влюбленность, не через дружбу, не через любые романтические встречи-понимания, а через встречу с очень странным существом.
«Введен Каратаев в четвертом томе, в конце романа, что уже неправильно: нельзя в конце романа брать и вводить значимого персонажа, о котором до этого даже не намекал, — говорит Ласкина. — Вторая неправильная вещь — в том, что никто из других значимых персонажей с Платоном не встречается вообще. Весь же роман был тщательно выстроен таким образом, чтобы мы каждого персонажа могли увидеть в разных конфигурациях с другими персонажами». 
Потом, на что не обращают внимания в школе — это то, что символ идеального у Толстого человека, олицетворяющего народ и народную мудрость, выведен в общем-то комически. Это подчеркнуто уже самим  описанием Платона, где многократно повторяется слово «круглый» относительно его внешности. «Так писать нельзя вообще — это предмет редактуры, —  считает лектор. — Это просто неприлично сделано — даже зубы идут полукругом. Зачем говорить, что руки круглые, если сам  жест объятия уже намекает на эту округлость? То есть вдруг в четвертом томе мы видим существо, у которого только один признак: он круглый и все. Причем совсем комически его зовут Платон». 
Круглость Каратаева вдобавок начинает еще варьироваться: сворачивается калачиком. Возраста у Платона нет, с полом тоже что-то не то: поет он как-то по-женски. 
«И все, кто Платона Каратаева как-то интерпретирует, в том числе в школьной традиции,  пытаются с этим как-то бороться –- пытаются ему приписать побольше свойств, кроме того, что он просто шарик — что это народ, что это крестьянское сознание, еще что-то, но не совсем получается».
Платон ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он начинал свои речи, он не знал, чем он их кончит. Он не может повторить свои слова вообще никогда: у него нет памяти. «И как же так: это ведь существо, которое должно воплощать традицию в чистом виде! — недоумевает Ласкина. —  И у него не только памяти, но и сознания как будто бы нет. И если бы не было Пьера, который из него извлекает истину и рассказывает ее другим, мы могли бы прочитать все наоборот — ничто не помешало бы нам прочитать это как жестокую карикатуру на русского мужика, у которого нет сознания вообще, у которого нет своих слов».
Все-таки Платон был зачем-то нужен, раз Толстой ввел его в конце романа, — а нужен он был для того, чтобы через забвение смиряться со смертью: Пьер в плену смиряется со смертью самого Платона, следовательно, со смертью вообще. И потом именно через рассказ Пьера о Платоне Наташа забывает о князе Андрее. Толстой все время проводит своих персонажей через неприятные или неприличные переживания смерти другого. Один из повторяющихся мотивов -– что тот или иной персонаж не испытывает горя там, где должен испытывать. Нужно еще страдать, а уже появляется счастье. И если правильно посмотреть на «Войну и мир», то из текста о том, как правильно понимать историю, из текста о том, что историей правят не герои, а народные стихии, он превращается в немного частный и интимный текст — текст о том, как человек переживает встречу с истиной.

Кощунство или святость?

Поэму А. А. Блока «Двенадцать» многие помнят как странную поэму о Христе, который, как и толстовский Платон Каратаев, вдруг появляется в конце произведения. Главные вопросы: что произошло с Христом? Почему он с красным флагом и с одной буквой «и»?
Блок воспринимал революцию как дионисийскую стихию, которая может разрушить мир, но в результате разрушения можно построить что-то прекрасное. Он считал, что эту функцию может выполнить балаган  (когда писал пьесу «Балаганчик») — в объятиях балагана старый мир похорошел. Т. е. балаган — тот, кто этот мир возмутит, и на обломках разрушенного мира родится что-то прекрасное. 
Именно как балаган, как комедию дель-арте представляет персонажей поэмы кандидат филологических наук Светлана Корниенко. Петруха — это Пьеро, Катька — Коломбина, Ванька — Арлекин (один из атрибутов Арлекина — звенящие бубенцы — Ванька появляется в поэме с шумовым эффектом). 
Что же до Христа, то Блок написал его образ женственным, объединив с Катькой: обои жертвы (у обоих раны) и у обоих присутствует белый цвет (белые зубки блещут жемчугом у Катьки, у Христа же белый венец). Более того — Христос появляется как бы из Катькиного праха. 
И у Катьки, и у Христа есть еще один неперсональный двойник — это Святая Русь (толстозадая). Образ Христа становится совсем непонятным, он дает разные интерпретационные возможности, а не просто символ святости революции, как пытались трактовать этот образ в школе. На забывайте, что красногвардейцы (12 апостолов) стреляют в Христа, что делает его представителем старого мира, как и Катьку. Скорее всего, с этим образом появляется надежда, что старый мир будет преображен и похорошеет, полагает лектор. Поэтому Катька -– не случайно тело Христово. 
Вот такой кощунственный аспект поэмы — Катька ведь не кто-нибудь, а проститутка. И с  этой позиции можно прочитать текст как пародию на Христа — что с красным флагом идет антихрист, который ведет свою дьявольскую свиту.
Блок недаром боялся читать свою поэму на  вечерах вслух, поскольку сам видел в ней неоднозначность. Он сопротивлялся одномерной оценке. И правильным изучением в школе не только «Двенадцати», но любого произведения будет абстрагирование от имеющихся стереотипов, включение авторской мысли и знание богатой поэтики предшествующей литературы, которую помогут осилить только учителя.

Яна ДОЛЯ, 

«ЧЕСТНОЕ СЛОВО»