«…Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него»

№ 40(1074), 11.10.2017 г.
После чудесного воскрешения Лазаря Иисус Христос не мог надолго задерживаться в Иерусалиме и вообще в Иудее по причине стремительно нарастающего напряжения в отношениях со старейшинами, которые «решили убить Его». Иисус покидает Иерусалим. В этот раз Он направляется в достаточно отдаленный город Эфраим к северо-востоку от Иерусалима. Из Эфраима, перейдя Иордан, Господь снова направляется в Заиорданье. Там Он совершает многие славные Свои деяния и произносит важные поучения. Об одном из таких эпизодов повествует евангелист Марк: «Приносили к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих. Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им; ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их» (Мк. 10:13-16). Сегодня нам хотелось бы поговорить о детях и их детской вере

Дети, чистые сердцем

Рассуждая о путях Богопознания, христиане давно уяснили, что хотя вера начинается в уме, но принадлежит она сердцу и Бог воспринимается и познается не столько разумом, сколько нашими душевными силами.
В Заповедях Блаженств Христос именует блаженными «чистых сердцем», потому что они увидят Бога. Другими словами, для того, чтобы узреть Бога, чтобы почувствовать Его в своем сердце и ощутить Его близость, нужно иметь соответствующее состояние души.
Кто из людей в наибольшей степени обладает чистотой сердца? Прежде всего, дети. Их нравственная природа близка Богу тем, что не отягчена удручающими воспоминаниями и угрызениями совести о содеянных злых делах, горькими сожалениями об ошибках и пороках.
Чувствования ребенка чисты и не подавляются могуществом инстинктивного начала, а потому и восприятие сверхчувственного мира происходит в простоте и невинности сердца, без помех со стороны каких-либо видимых и невидимых преград и средостений, которые во множестве присутствуют в сознании взрослых людей. Именно благодаря этой чистоте сердца религиозное переживание ребенка отличается особенной яркостью и значительностью. 
Тот, кто сызмальства воспитывался в вере, хорошо знает, что опыт молитвы, общения с Богом в детские годы бывает настолько впечатляющим, что не изглаживается во всю последующую жизнь. Именно поэтому религиозное воспитание должно начинаться от младых ногтей, и гонители Церкви во времена богоборчества, категорически запрещавшие всякое религиозное воспитание и образование, это учитывали. Не разрешалось не только обучение детей основам религии, но даже участие их в богослужении до достижения восемнадцатилетнего возраста.

Откуда страх перед чертями?

«Вырастет — сам разберется» — один из самых ложных педагогических лозунгов. Не допуская ребенка к беседам о душе и о Боге, о Евангелии и чудесах, родители отнюдь не оставляют чистым религиозное сознание малыша, они пишут в его душе вполне определенные знаки религиозного содержания, ибо атеизм есть род религии, есть антирелигия. Но главное даже не в этом. Ребенок — не агностик, его восприятие духовного мира и живо, и реалистично. Он очень мистично видит мир. В его сознании нет деления мира на «естественную» и «сверхъестественную» сферу.
Вообще любое органичное религиозное чувство не воспринимает чудо как нечто разрушающее порядок вещей, но, напротив, ощущает, что «без чуда миру не стоять», что чудо растворено миру. Нормально — дыхание чудес, ненормальна жизнь лишь по физическим законам. Религиозное сознание очень реалистично, оно не любит «фантазии». Просто в его реальность входит еще и чудо, просто его реальность не ограничивается миром мертвых вещей.
Так вот, мир ребенка органичен, и чудо в нем имеет постоянную прописку. Вас поразило бы, если бы увидели на улице живого Христа? А малыша — нет. Его такая встреча просто бы обрадовала. И дети от четырех до шести при встрече на улице со священником громогласно оповещают своих родителей и друзей, что «во-он Боженька идет!». Причем делают это детишки как раз из неверующих семей. Церковный малыш, начавший причащаться и встречаться с батюшкой, еще находясь в своей маме, конечно, к этому времени уже умеет относиться к священнику просто с привычной теплотой и доверием. А вот дети, лишь урывками слышащие что-то о духовной сфере, ловят каждый знак из той области, которую они же считают самой главной.
Известный православный миссионер и богослов диакон Андрей Кураев вспоминал: «Как-то после службы, когда я стоял в храмовом дворике, ко мне подошел один человек. Он долго смотрел на меня, а потом спросил: «Ты здесь живешь?». Моим пояснениям о том, что я здесь не живу, а служу, он, похоже, не очень поверил. Когда же мы продолжили наш разговор, выяснилось, что за все пять лет своей жизни этот человек ни разу в церкви не был. Раз так — мы зашли в храм. Понятное дело, я ничего ему рассказывать о храме не мог. Не говорить же ему «это иконостас», «это алтарь», «это паникадило» и прочие странно иностранные слова. В конце концов, он больше моего в храме видит... Так вот, походил он минут пять по храму, затем возвращается ко мне и говорит: «А я видел, где тебя убили», — и показывает на Распятие...
А вот трехлетний ребенок долго мучается коклюшем. Перед сном говорит бабушке: «Бабушка! Если ты во сне увидишь ангелов, скажи им, чтобы у меня перестал кашель: я очень устал!». Или вот случай, никак не объяснимый «влиянием среды». Сынишка красного комиссара ничего не знал о Боге — даже бабушка, когда тот спросил, что это у нее висит на груди, сказала, что часы. Но однажды, услышав удар колокола, говорит: «Бабуся! Понеси меня в церковь; я один раз, только раз посмотрю на Боженьку и больше не буду».
Если бы вы видели, как зажигаются глаза первоклашек, когда они видят, что в класс к ним зашел человек, который будет говорить с ними о Боге! Это не просто любопытство и не просто радость от новизны. Это еще и радость о снятии табу, снятии запрета. Даже если исходить из того, что религиозное сознание — это сознание «научно-недоразвившееся», «первобытное мышление», то и в этом случае религиозность ребенка совершенно естественна: онтогенез и филогенез идут параллельными путями. И, напротив, неестественно для ребенка быть материалистом. Но если естественное стремление ребенка к целостному, мифическому познанию мира не направить в выработанные культурой формы религиозного сознания, он будет обречен на индивидуальное мифотворчество и богостроительство. Табуирование бесед на очень важные для него темы приведет к искажениям его внутреннего мира. Попытки запретить сказки в СССР 20-х годов дали вполне разрушительные результаты. И речь идет, увы, не только о психических травмах, не только о душевном и эмоциональном голодании».
Далее о. Андрей вспоминает следующее: «В начале 80-х годов вышла книга под названием «Преодоление страхов у детей». Жаль, что я не сохранил саму книгу и не помню ее авторов. Речь в ней шла о ночных страхах детей, об их боязни темноты и одиночества. Авторы же предложили вполне понятную психоаналитическую методику: они просили детей нарисовать свои страхи. Ребенок своей рукой рисовал причину своего испуга и боялся уже меньше. К книге были приложены эти рисунки. Какие же чудища страшили советских детей в обществе безвозвратно победившего социализма? Инопланетяне? Динозавры? Кощеи Бессмертные?.. Большинство нарисовали бесов. Откуда страх перед чертями в советских ребятах?
В те годы бесенок в мультфильмах и на брелках, в детских раскрасках и книжках типа «Сказки о попе и его работнике Балде» — очень милое и смешное существо, с которым советские душеведы предлагали ребенку отождествлять себя. Бабушкиными рассказами тоже ничего не объяснить: во-первых, верующих бабушек в то время было сильно меньше боящихся детей, а во-вторых, даже верующая бабушка уж точно не станет рассказывать внучонку о лукавом, не дав прежде и средств духовной защиты от него. Дело в том, что родители, журналисты и педагоги лишь друг друга могут убедить в том, что до получения паспорта ребенку ни к чему знать что-то о духовном мире. 
А Князя Тьмы они убедили в том же самом? Ему они запретили прикасаться к детским душам? И никогда они не замечали в своих собственных детях, воспитуемых по самым прогрессивно-научным методикам, приступов неописуемой и неспровоцированной ярости? Не видели в них припадков буквальной одержимости? Или не наблюдали еще худшего — как ребенок, еще секунду назад казавшийся ангелом во плоти, вдруг на минуту превращается в Кая с обледеневшим сердцем, не желающего и слышать о чьей-то боли?..
Детей надо защищать. От духовной отравы надо защищать духовным же оружием. Таблетки, умные книжки и рисунки тут не помогут. Церковь защищает детей Крещением и Причастием.

Протестанты и крещение детей

И здесь уже придется объясниться с теми, кто из сугубо религиозных и добрых побуждений не желает допускать крещения детей. Придется объясниться с протестантами. Они считают крещение детей недопустимым. Они говорят, что человека надо сначала научить, а потом крестить, потому что апостол Петр сказал, что крещение есть обещание Богу доброй совести (1 Петра 3:21). Протестанты правы. Младенец не может ничего обещать. И если в крещении видеть своего рода присягу, то лучше детей ею не обременять.
Но в том-то и дело, что ап. Петр не видел в крещении чего-то похожего на клятву юных ленинцев («Я... перед лицом моих товарищей, торжественно обещаю и клянусь жить по 10 заповедям...»). Церковнославянский перевод смысл этого стиха передает как «вопрошение у Бога совести благи». Здесь крещение оказывается не приношением, не обещанием, но просьбой... Может, свв. Кирилл и Мефодий плохо понимали греческий? Но вот природный грек и христианин еще вполне ранних времен св. Григорий Богослов (IV век) подтверждает, что речь у ап. Петра идет о даровании доброй совести в крещении — от Бога (Слово 40, на крещение).
Греческое слово «eperotima» означает в Новом Завете не «обещание», но «вопрошание», просьбу (латинский эквивалент — interrogare, rogare). О чем эта просьба? Продолжение фразы 
ап. Петра разъясняет: «Крещение... спасает воскресением Иисуса Христа». Контекст говорит о том, что жить надо в доброй совести. Но если и без Христа у меня уже есть наличная добрая совесть (которую меня призывают обещать Христу), так зачем вообще Он нужен? Если я и так добр и праведен, зачем крест Христов? Значит, нужно «обновление ума», нужно у Бога просить дар различения духов. Но это и есть радикальнейшая перемена в человеке, которая и не может произойти без вхождения Бога внутрь человека, не может произойти одним лишь усилием воли или сознания человека.
Значит, крещение — это не присяга, не клятва, не юридическое обязательство, как у баптистов, а все же внутреннее изменение в сердцах людей, у которых «чувства навыком обучены различению добра и зла» (Евр. 5:14). 
И это прошение дара чистой совести — преждевременно ли оно для младенца? Да, обещать младенец ничего не может, но разве не может он просить? Не есть ли все его бытие — просьба? «Бог больше нашего сердца» (1 Ин.3:20), и эту свою огромность Он тем не менее дарит нам, вмещает в нас. Любой человек, читавший Библию, скажет, что в Ветхом Завете прообразом таинства Крещения было обрезание. Обрезание было знаком вхождения в Божий народ, знаком Завета. Совершалось же оно на седьмой день после рождения мальчика. Так что до Христа младенец мог быть членом Церкви, членом народа Божия, а после Его пришествия и жертвы это оказалось невозможным? Так пришел ли Христос, чтобы облегчить людям путь к Богу или чтобы затруднить его?
Впрочем, расхождение православия и протестантизма по вопросу о крещении детей — это не просто проблема правильного перевода. За этой разницей стоит принципиальное различие восточного и западного христианства. Наследовавший привычки римского юридизма средневековый Запад грех понимает как вину, как нарушение закона и преступление. Православие в грехе видит прежде всего болезнь. В отличие от юридических схем восточное христианство понимает грех не столько как вину перед Богом, сколько как рану, что наносит человек своей собственной душе. «Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную кровь и по причине сладости крови своей не чувствует вреда своего», — с восточной экспрессивностью говорит преп. Исаак Сирин.
Так скажите, если заболел ребенок, какая мать скажет ему: «Ты все же сначала вырасти, кончи медицинский институт, и только когда ты поймешь, как действует на организм это лекарство, и когда ты пообещаешь больше никогда не есть снег — вот тогда я тебе дам лекарство!»? Понятно, что преступник, не принесший сознательного покаяния, не может быть помилован. Но должен ли врач отказывать в помощи больному только потому, что тот еще не понял источника собственной болезни? Верно, нельзя насиловать человека. Но с какой стати младенцев считать за демонов? Какие есть основания считать, что они противятся соединению со Христом?
Согласны ли протестанты с суждением Тертуллиана, что душа человеческая просто по природе своей уже христианка? Значит, естественно для человека стремиться ко Христу, а не противиться Ему? Значит, лишь злая воля человека отклоняет его стремление от Источника жизни? И что же — выходит, младенцы столь злы, что для них нет места в Церкви и что их крещение нельзя расценивать иначе как насилие над их волеизъявлением?..
Митрополит Вениамин (Федченков) рассказывал о происшествии, в котором некрещеная умершая девочка-протестантка просила священника в видении о молитве. Поскольку христианство — это область практики, это свидетельство не может быть просто отброшенным... Точно так же, как невозможно вместить в рамки протестантской догматики духовный опыт тысяч русских подвижников, крещеных в детстве, но приобретших несомненный христианский духовный опыт. Что же, оптинский старец Амвросий так и не был вообще христианином, не был членом Церкви только потому, что крестился в детстве, а не по баптистскому обряду по достижении совершеннолетия?
Детям нужна защита. Детям радостна жизнь в Церкви. Так — «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне!» — говорит Иисус Христос в Евангелии от Матфея.
А еще при выборе между православием и протестантизмом было бы неплохо спросить самих детей — какая церковь им больше по сердцу. Религии, Основатель которой сказал, что в чем-то очень важном мы должны походить на детей, а иначе не сможем войти в Царство Небесное, не может быть безразлично мнение детей о ней самой.
Так вот — спросите малышей: как они хотели бы — чтобы залы молитвенных собраний походили на актовые залы баптистских молельных домов, чисто выбеленные и с транспарантом на заднике, или чтобы они были похожи на загадочные и сложные золотоиконные миры православных соборов? Дети хотели бы, чтобы человек, говорящий с ними о Боженьке, был одет в костюм с галстуком и был гладко выбрит или им интереснее (при прочих равных условиях) говорить с бородачом, который иногда появляется в необычной черной рясе, а иногда — в еще более необычных сияющих облачениях?
Многие годы православную семинарию в Нью-Йорке возглавлял замечательный русский богослов о. Александр Шмеман. Ему, конечно, часто приходилось отвечать на вопросы американских протестантов, недоумевающих по поводу сложности православного Богослужения. И как-то он ответил очень просто: «Я могу долго объяснять вам, почему в нашем храме это так, а это — вот так. Я могу часами разъяснять вам смысл каждой детали нашего облачения, смысл каждого литургического жеста и слова. Но я скажу кратко: детям это нравится!»
И еще он добавил, что сияние митр и икон, кадила и литургических сосудов — это отблеск многокрасочности рая. Если же кому-то захочется от имени детей настаивать, что детям религия скучна, вредна, неинтересна, я посоветую прежде написания академической статьи на эту тему зайти все же на воскресную литургию в храм и посмотреть, кто толпится ближе всего к алтарю? А еще лучше на Пасхальной неделе съездить в Троице-Сергиеву Лавру и постоять на Пасхальной утрене в Успенском Соборе. Когда священники «веселыми ногами» (это выражение пасхального канона) бегают по храму с каждением, дети, перекрикивая друг друга и перекрывая хор, кричат что есть сил в ответ на тихое приветствие монахов: «Воистину Воскресе!!!»
«Нельзя сложить верного представления о православии, не зная, как его воспринимают дети. Нельзя составить верное представление о детях, не зная, как они воспринимают православие. И поэтому как в курсы введения в православное Богословие, так и в курсы детской психологии я бы рекомендовал включить две очень светлые и духовные книги: «Лето Господне» 
И. Шмелева и «Дорожный посох» В. Hикифорова-Волгина.
В этих книгах — православие глазами семилетнего мальчишки. И о более старшем возрасте тоже не стоит судить только на основании статей о «подростковой преступности» — пишет о. А. Кураев.
«Однажды после причащения пришли ко мне два юноши, лет уже 16—17. Чистые, красивые. Постучались. Впустил.
— Что вы пришли? — спрашиваю.
— Та-ак! — сели. Молчим. Они сидят тихие.
— Hу, как себя чувствуете? — спрашиваю.
— Хорошо-о! — отвечает один. Другой добавил: «Будто на Пасху». Еще помолчали.
И мне было радостно сидеть с ними. Потом один говорит задумчиво: «И подумать только, за что Бог дал эту радость!.. Только за то, что мы исповедались...»
Посидели и ушли, а у меня осталось впечатление, будто у меня были настоящие ангелы».
Это из воспоминаний митр. Вениамина (Федченкова). Если эта радость поздно настигла нас, пусть она раньше встретится хотя бы нашим детям. А у нас с вами есть другая радость, хотя и не изначальная, но не менее подлинная. Это — «Радость, ведомая тем, кто спасся от смерти, к кому вернулась любовь, и тем, чьи беззакония покрыты».

Почему дети теряют веру в Бога?

Почему же одни люди оказываются способными до конца дней своих знать Бога и верить в Него, а другие еще в молодости теряют веру? Как происходит эта потеря веры и какими средствами возможно ее сохранить или возвратить? Чтобы ответить на эти вопросы, предлагаем вашему вниманию выдержку из книги иеросхимонаха Сергия (Четверикова) «Как воспитать и сохранить веру в Бога у детей». Вот что говорит в ней 
о. Сергий:
— Прежде чем отвечать на этот вопрос, я хочу сказать несколько слов тем, кто говорит, что не нужно «навязывать» детям религиозных верований.
Религиозная вера не может быть навязана человеку; она не есть что-либо постороннее человеку, она есть необходимая потребность человеческой природы, главнейшее содержание внутренней жизни человека. 
Когда мы заботимся о том, чтобы ребенок рос правдивым, добрым, развиваем в нем правильное понятие о красоте, вкус к прекрасному, мы не навязываем ему чего-либо чуждого или несвойственного его природе, мы только помогаем ему из самого же себя извлекать, как бы освобождать из пеленок, в себе самом усматривать те свойства и движения, которые вообще свойственны человеческой душе. 
То же самое нужно сказать и о познании Бога. 
По принципу ненавязывания ничего детской душе, мы вообще должны бы были отказаться от всякого содействия ребенку в развитии и укреплении его душевных сил и способностей. Мы должны были бы всецело предоставлять его самому себе до тех пор, пока он вырастет и сам разберется, каким он должен быть и каким нет. 
Но этим мы не избавили бы ребенка от посторонних влияний на него, а только придали бы этим влияниям беспорядочный и произвольный характер. 
Возвращаемся к вопросу, почему одни люди до конца дней своих сохраняют в душе своей постоянную, непоколебимую веру, между тем как другие теряют ее, иногда теряют окончательно, а иногда с большим трудом и страданиями возвращаются к ней? 
В чем заключается причина этого явления? Мне кажется, это зависит от того, какое направление принимает внутренняя жизнь человека в его раннем детстве. Если человек, инстинктивно или сознательно, сумеет сохранить правильное соотношение между собой и Богом, он не отпадает от веры; если же собственное «я» займет в его душе неподобающее ему первенствующее и господствующее место, вера в душе его затмится. В раннем детском возрасте собственная личность обычно еще не становится на первом месте, не делается предметом поклонения. Почему и сказано: если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. С годами собственная личность все более и более возрастает в нас, становится центром нашего внимания и предметом нашего угождения. 
И эта в себе самих сосредоточенная эгоистическая жизнь обычно идет по двум направлениям — по направлению чувственности, служения телу, и по направлению гордости, узкому доверию и преклонению перед рассудком вообще и перед своим собственным в частности. 
Обыкновенно бывает так, что то и другое направление не совмещаются в одном и том же человеке. У одних преобладают соблазны чувственности, а у других —соблазны рассудочности. Чувственность с возрастом переходит иногда в половую нездоровость, от которой бывают свободны натуры рассудочные и гордые.
Чувственность и гордость как два вида служения собственной личности — это как раз те именно свойства, какие проявлялись, как мы знаем, в первородном грехе первозданных людей и воздвигли преграду между ними и Богом. 
То, что случилось с первозданными людьми, происходит и с нами. 
Нездоровое направление нашей внутренней жизни с детства, приводящее к развитию в нас или чувственности, или гордости, загрязняет чистоту нашего внутреннего, духовного зрения, лишает нас возможности видеть Бога. 
Мы отходим от Бога, остаемся одни в своей эгоистической жизни  со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Таков процесс нашего отпадения от Бога.
У тех же людей, которым удается сохранить правильное соотношение с Богом, процесс развития эгоистических, чувственных и гордостных расположений встречает преграду в памяти о Боге; они берегут в себе и чистоту сердца и смирение ума; и тело и ум у них вводится в свои границы их религиозным сознанием и долгом. Они смотрят на все возникающее у них в душе как бы с некоторой высоты своего религиозного сознания, производят надлежащую оценку своим чувствам и стремлениям и не позволяют им овладевать собой бесконтрольно. При всех постигающих их соблазнах они не теряют основное религиозное направление их жизни. Таким образом, задача и трудность религиозного руководства заключаются в том, чтобы помочь ребенку, мальчику, юноше или девушке сохранить правильное соотношение между собой и Богом, не дать развиваться в себе соблазнам чувственности и гордости, которыми засоряется чистота внутреннего зрения. 
Вспоминая свою молодость, я должен сознаться, что именно указанным мною внутренним процессом произошла во мне в тринадцати-четырнадцатилетнем возрасте утрата религиозности. Развивавшиеся во мне влечения чувственности и чрезмерное доверие к уму, гордость рассудочности мертвили мою душу. 
И не я один, многие из моих товарищей страдали тем же.
Если бы около нас нашелся наблюдательный и опытный руководитель и заглянул в нашу душу, то, может быть, он нашел бы в ней что-нибудь и хорошее, но главным образом нашел бы в ней леность, лакомство, лживость, скрытность, самонадеянность, чрезмерную уверенность в своих силах и возможностях, критическое и скептическое отношение к чужим мнениям, склонность к поспешным и необдуманным решениям, упрямство и доверчивое отношение ко всяким отрицательным теориям и т. п.
Не нашел бы он только в душе нашей памяти о Боге и рождаемой ею внутренней тишины и смирения...

Подготовил 

Александр ОКОНИШНИКОВ,

«ЧЕСТНОЕ СЛОВО»